Название: Неразрезанные страницы
Автор: Татьяна Устинова
Издательство: Эксмо
Дата выхода: 15 сентрября 2011
Страниц:
Формат: 84*108/32
Обложка: твёрдая
ISBN: 978-5-699-51411-3
Цена:
Описание: Алекс Шан-Гирей — писатель первой величины, решает, что должен снова вернуть себя и обрести свободу. И потому расстается с Маней Поливановой, женщиной всей своей жизни, а по совместительству автором популярных детективов. В его жизни никто не вправе занимать столько места. Он — Алекс Шан-Гирей — не выносит несвободы. А Маня Поливанова совершенно не выносит вранья и человеческих мучений. И если уж Алекс почему-то решил «освободиться» — пожалуйста! Ей нужно спасать Владимира Берегового — главу IT-отдела издательства «Алфавит», который попадает в почти мистическую историю с исчезнувшим трупом. Труп испаряется из дома телезвезды Сергея Балашова, а оказывается уже в багажнике машины Берегового. Только это труп другого человека. Да и тот злосчастный дом, как выяснилось вовсе не Балашова…
Теперь Алекс должен действовать безошибочно и очень быстро: Владимира обвиняют в убийстве, а Мане — его Мане — угрожает опасность, и он просто обязан во всем разобраться. Но как вновь обрести самого себя, а главное понять: что же такое свобода и на что ты готов ради нее…
Фрагмент из книги «Неразрезанные страницы» Татьяны Устиновой
Так и не забрав пальто, наступая туфлями в глубокие лужи, Маня добралась до машины, долго и бестолково тыкалась, выруливая, — она плохо водила и знала об этом, — и решила, что домой ни за что не поедет.
А поедет в книжный магазин «Москва».
Писательница Марина Покровская любила книжные магазины, а «Москву» особенно. Еще с той поры, когда там висели плакаты: «Производить продажу литературы повышенного спроса в магазинах только в порядке общей очереди не более чем по одному экземпляру каждого названия одному покупателю», приказ Госкомиздата СССР № 522».
Тогда она приходила сюда с дедом, выстаивала длиннющие очереди за Александром Дюма и Гансом Христианом Андерсеном — по одному экземпляру в руки! Дед был обыкновенным инженером, «спецраспределители» ему не полагались, вот и приходилось выстаивать, да еще иногда по ночам ездить «отмечаться», это если в магазин поступало что-то совсем недоступное, вроде полного собрания сочинений Джона Голсуорси, продававшегося только «по подписке». Маленькая Маня готова была на все, что угодно, ведь дома ее ждало невиданное удовольствие — дед ей читал!…
Они приносили книжки, завернутые в коричневую плотную бумагу. Острые углы этой бронебойной бумаги царапались, били по коленкам. Маленькая Маня всегда сама несла добытые книжки в цветастой капроновой сумочке, пошитой бабушкой из кофты, вышедшей по старости из употребления. Дома они ставили чайник, разворачивали книжки — как дивно и упоительно они пахли тогда!… Маня, сопя, забиралась на диван и рассматривала картинки. Чайник закипал, и они с дедом пили чай с пряниками, предвкушая удовольствие. И этот чай — неизвестно почему! — казался ей продолжением книжного магазина «Москва» и началом какой-то новой истории, которая вот-вот случится. И история случалась!…
Дед читал на разные голоса. Ганс-Чурбан говорил одним голосом, его бабушка совершенно другим. Солдат из «Огнива» был грубоватым простаком, принцесса из сказки про волшебный горшочек убогой дурочкой, а свинопас в дедовом исполнении оказывался романтичным философом.
Таким образом были прочитаны Марк Твен, О’Генри и Памела Треверс. И Джеймс Барри, и Харпер Ли, и все остальные.
Потом Маня стала читать сама, это уже когда дело дошло до Каверина, Германа и Джека Лондона.
А там уж рукой подать до Хемингуэя, Ремарка и Дика Френсиса, которых она добывала сама все в том же магазине «Москва» — деду не по силам стали километровые очереди.
А потом Маня заделалась авторшей детективных романов — вот как ей повезло! — и огромный книжный магазин на Тверской стал для нее… своим.
Каждый раз, объезжая громадный сталинский дом с огромными витринами, уставленными книгами и картинами, чтобы втиснуться в узкий двор и как-нибудь приткнуть машину, Маня истово мечтала вернуть деда.
Ну, вот взять и вернуть.
Хоть на часок. Всего только на один!…
Он бы увидел, своими глазами увидел, что именно в этом легендарном и необыкновенном магазине продаются ее книжки. Вот Пастернак, вот Марсель Пруст, вот Стивен Кинг, а вот и Марина Покровская — здесь, в уголке! Словно она такая же, как они, словно она на самом деле имеет право продаваться в этом магазине!…
Маня провела бы его по залам, уставленным тысячами потрясающих, интересных книг, она показала бы ему все полки — бери, сколько хочешь!… Какое там «по экземпляру в одни руки»! Она надарила бы ему альбомов — дед всю жизнь любил живопись и собирал альбомы, хотя их было трудно, почти невозможно достать!…
Она познакомила бы его с Мариной.
Марина Леденева была директором книжного магазина «Москва» и дружила с Маней.
Вот дед удивился бы, узнав, что внучка дружит с директором этого магазина! Дед просто наверняка был бы горд, и Маня бы тоже немного погордилась собой, а ей как раз сейчас этого очень не хватало!…
Знакомый охранник пропустил ее внутрь, она проскакала по узкой лестничке и повернула налево, к кабинету директора.
— Маня, — удивилась Марина, не ожидавшая такого сюрприза. — Вот ты молодец, что заехала!… А почему голая? Где пальто?
Марина Леденева всегда все замечала.
Громадный письменный стол, занимавший большую часть директорских покоев, был завален бумагами, книгами, дисками, папками и записными книжками. На стене висела смешная очкастая обезьяна, уткнувшая морду в объемистый распахнутый том — светильник, привезенный Леденевой из какого-то далекого далека. Поливанова обезьяну обожала и всегда с ней здоровалась.
Она поздоровалась с обезьяной, кинула в кресло портфель и втиснулась рядом, очень неудобно.
Марина наблюдала за ней, отложив работу в сторону, а потом взялась за телефон.
— Ты обедала?
Маня помотала головой:
— Да я не хочу!
Марина велела в трубку, чтобы «чего-нибудь принесли».
— Что с тобой?…
С Мариной Леденевой имело смысл разговаривать только честно и прямо — или уж совсем не разговаривать, и Маня выложила ей всю горькую правду своей сегодняшней жизни.
— …И, ты понимаешь, я ничего, ничего не могу поделать! Ну не идет у меня работа! И я знаю, что всех подвожу и что я идиотка, но ведь я не виновата! Я стараюсь. Я правда стараюсь! Знаешь, самый ужасный вопрос, который всегда задают журналисты, — это «как вы начали писать и где вы берете сюжеты»! Так вот, я теперь не знаю ни как писать, ни где брать сюжеты!…
Она причитала, Леденева молча слушала, рассматривала писательницу голубыми глазищами в густых темных ресницах, и не понять было, о чем она думает.
Помощница Рита внесла подносик с кофейными чашками, пепельницей и бутербродами. Маня схватила бутерброд прямо с подноса, откусила, и Рита улыбнулась ей, как маленькой.
— Я приезжаю в издательство, — продолжала Маня с набитым ртом. Рита тихонько прикрыла за собой дверь. — Меня там отчитывают, как будто я… не знаю что… преступление совершила, и Анна мне говорит, если так будет продолжаться, то лучше вообще перестать писать!… Зачем, говорит, это нужно, если читатели не могут дождаться очередной книжки, а мы ничего не смеем им обещать! И у нас убытки. И у вас убытки — она меня стала на «вы» называть, представляешь?!
— Ты так сердишься, потому что знаешь, что она права.
Маня заглотнула кусок бутерброда, как удав, и уставилась на Марину.
— Ну, конечно, — и та кивнула, чтоб Маня точно поняла, что не ослышалась. — Издательство — это такое же производство, как любое другое. Что я тебе объясняю, ты же не первый год работаешь! У них свои интересы, и они должны их соблюдать. Пишется тебе или не пишется — это, по большому счету, не их вопрос.
— Мурзик, — жалобно сказала Поливанова. Только ей разрешалось называть могущественную Марину Леденеву этим дурацким, глупейшим, идиотским именем! — Мурзик, и ты туда же?!
— Я не туда же! — с досадой возразила Леденева. — Я всегда говорю то, что думаю, ты прекрасно это знаешь!… И я тебе говорю — ты не права и зря обижаешься. Собственно, ты и обижаешься именно потому, что не права. Ты должна сказать Анне: романа нет и не будет, а не кормить ее обещаниями, что завтра его напишешь! Ты же завтра ничего не напишешь?…
Маня Поливанова покачала головой. Глаза у нее налились слезами.
— Я теперь вообще не знаю, как писать. Я разучилась. Не могу.
— А ты… почему разучилась? Ты же раньше умела вроде!…
— Тебе смешно, а мне…
— Из-за Алекса?
С Мариной Леденевой имело смысл говорить только честно. Или уж не говорить вообще.
— Ну да, — призналась Маня Поливанова. — Он же на самом деле… писатель. А я кустарь и ремесленник!… И я его люблю, Мурзик!… Я с ним живу. И он пишет, и я пишу, понимаешь?! Только у него получаются шедевры, а у меня все больше какая-то ахинея. У него результат, и у меня результат!… А я так не могу. Лучше совсем не писать, чем так позориться.
— А он тебе что говорит?
Маня шмыгнула носом, и Марина протянула ей коробку с салфетками. Маня выхватила одну и утерлась.
— Ничего он не говорит. Его моя писанина не интересует. Он и не читал никогда!
— Ты тоже его не читай. Чего зря расстраиваться!
Писательница Поливанова затихла, поморгала красными от слез кроличьими глазами, а потом осведомилась осторожно:
— Ты шутишь? Ты же шутишь, да?…
Марина пожала плечами. Голубые глазищи смотрели серьезно и, пожалуй, с сочувствием.
— Я не шучу. Если тебе мешает то, что он пишет лучше тебя, хотя я не знаю, как можно сравнивать такую… разную литературу, тогда не читай его. Ты делай свое дело, как делала его последние десять лет, или сколько ты там пишешь?… И все встанет на свои места.
— Но ему нужно, чтоб я читала! — закричала Поливанова. — Ему важно мое мнение и важно, чтоб я знала его текст, он даже иногда советуется со мной!
— Ты решила стать Софьей Андреевной? Женой великого писателя, надеждой, опорой, переписчицей и матерью его детей?
И обе замолчали.
Маня, ссутулив плечи, смотрела в пустую кофейную чашку, а Марина в компьютерный монитор, на экране которого болталась какая-то таблица.
— Пойдем, по магазину пройдемся, — предложила вдруг Марина. — Книжки посмотрим. Ты что-то правда не в себе.
Поливанова пожала плечами. Ей было все равно.
Узкими коридорами они выбрались в торговый зал, полный народу, шумный, залитый ярким электрическим светом. Здесь толпились, проталкивались к полкам, читали, составив на пол сумки и пакеты, выкликали продавцов, когда не могли найти нужную книгу, повторяли в телефон: «Скажи еще раз, как называется? Как?! «Огнедышащая бездна»?! А, «Бездонный огонь»!
Маня брела следом за Мариной сквозь толпу, то и дело без надобности поправляя на носу очки.
…Не хочет она быть Софьей Андреевной, что за чепуха! Какая из нее Софья Андреевна, жена величайшего гения всех времен и народов Льва Николаевича Толстого, мастера изображать «картины народной жизни»?! И Алекс вовсе не Толстой, хотя, конечно, знаменитый писатель, и, по большому счету, его ничего не интересует, кроме работы, и Маня как-то незаметно для себя стала как будто частью его работы, «первым читателем», «восторженным почитателем», слава богу, переписчицей еще не стала — выходит, права Марина?! Да нет, этого быть не может! Алекс ни в чем не виноват. Она одна во всем виновата. Таланта у нее никакого нет, была работоспособность, да и та вся вышла, и Алекс тут ни при чем, — выходит, не права Марина!… Но только раньше, до Алекса, у нее была собственная жизнь и собственная работа, которая с его появлением потеряла всякий смысл — разве можно писать плохо, когда рядом человек, который умеет писать хорошо, так хорошо, что захватывает дух?! И в том, что она, Маня Поливанова, живет нынче жизнью Александра Шан-Гирея, нет и не может быть ничего плохого и разрушительного для нее!
…Или может?…
— Чего тебе хочется? — озабоченно спросила рядом Леденева. — Детективчиков? Или, может, любовных историй? Или новых философских течений? Течения не советую. Там все больше про то, что жизнь дерьмо, человек по сути своей насекомое, и скорей бы наступил конец света.
Маня пожала плечами и наугад вытащила с полки какую-то толстую книгу.
— Марина Николаевна, — к ним протолкнулся охранник с витым шнуром передатчика, заправленного за ухо. Вид у него был озабоченный. — Мы его взяли. Милицию, тьфу, полицию вызывать?…
Маня бросила листать книгу и насторожилась. Все же до последнего времени, еще до того, как заделаться Софьей Андреевной, она была неплохим детективным автором, и всякие такие штучки — шнуры передатчиков, пистолетная кобура и выражения типа «мы его взяли» — приводили ее в восторг.
— Где взяли? — совершенно хладнокровно спросила Леденева.
— В антикварном отделе. С поличным.
— А кого взяли-то? — сунулась Поливанова.
— Ведите его ко мне в кабинет. Полицию вызывайте.
— Нет, а кого взяли-то?!
— Может, ты пока книжки посмотришь? — предложила Леденева ласково. Голубые глаза под стать фамилии были совершенно ледяными.
Алекс, промелькнуло в голове у Мани, никогда не написал бы такой глупости, как «ледяные глаза», придумал бы что-нибудь поумнее!…
— Нет, ты скажи мне, что случилось!
Марина ловко и очень быстро пробиралась сквозь толпу, время от времени оглядываясь на Маню, которая тащилась за ней, как приклеенная.
— У нас в последнее время много воруют, — говорила она тихо, и Маня подставляла ухо, чтоб расслышать. — И только дорогие книги. У нас же открытая выкладка!… Мы все никак не могли поймать, а убытки уже за сто тысяч перевалили.
— Ничего себе!
— Его долго выслеживали и сегодня, видимо, выследили.
— А можно мне… посмотреть? Мне для работы очень нужно!
Марина усмехнулась.
— Смотри, конечно, только это все не слишком интересно, я тебе точно говорю! Но если для работы…
Какие-то люди поднимались из цокольного этажа, где — Маня знала! — был антикварный отдел. Довольно плотная группа, все мужчины. Посередине невразумительный дяденька в лыжной шапочке и толстом шарфе, несмотря на то что в магазине по весеннему времени было жарко, а по бокам равнодушные парни в пиджаках.
Должно быть, это он и есть, догадалась авторша детективных романов про шапочку с шарфом. Это у него такая маскировка, чтобы не привлекать внимания! Ничего себе, на сто тысяч наворовал!… Сколько же нужно украсть книг?! Впрочем, в антикварном отделе были книги и по десять, и по пятнадцать тысяч и даже…
Додумать Маня Поливанова не успела.
Человек в лыжной шапочке поднял голову и посмотрел на нее, как будто оценивая. Маня моргнула.